ВЕРНУТЬСЯ НАЗАД НА САЙТ

ВОИН РОССИИ № 3 2022 г.

КЛУБ В ТАЁЖНОЙ АЛОНКЕ

ПОВЕСТЬ

Николай ЦЫБУЛЬСКИЙ

Документальная повесть посвящена первопроходцам − воинам-железнодорожникам Первой отдельной ордена Александра Невского железнодорожной бригады, задействованным на строительстве БАМа в самый трудный начальный период.

ПЕРВОЕ СВИДАНИЕ С БАМОМ

Лечу на БАМ после выпуска из училища. В салоне самолёта десятка два пассажиров, в том числе я с женой и маленькой дочкой. Стюардесса в фирменной форме второй раз за рейс разносит на подносе напитки и карамель. После громадного Ту-154 самолёт Ли-2 кажется скромным воздушным тружеником.

За бортом отменная солнечная погода. Голубое небо усеяно небольшими белыми облаками, похожими на клочки ваты. Внизу бескрайняя тайга с жилками рек и речек, петляющих между сопок.

− А где же города? – спросила удивленно жена, оторвавшись от иллюминатора. ‒ Куда ни посмотришь, одна тайга без конца и края.

У меня самого тоже неспокойно на душе, но я стараюсь сохранять бодрый вид. Остались позади выпускные экзамены в училище, волнующие минуты вручения дипломов на плацу, прощание со Знаменем, последнее прохождение торжественным маршем в составе учебной группы и выпускной бал в окружном Доме офицеров. Всё это произошло месяц назад, но сейчас кажется далёким и нереальным.

И только китель с новенькими лейтенантскими погонами, висящий на крючке, напоминает о том, что всё это было в действительности.

От аэропорта Чегдомына к штабу железнодорожной бригады едем на рейсовом автобусе. Посёлок сплошь деревянный, одноэтажный, и если бы не кирпичные здания гостиницы и районного Дома культуры, то можно было бы подумать, что ты находишься в деревне, дома в которой срублены с толстых лиственничных лесин в незапамятные времена − до того они чёрные, прокалённые жестокими морозами и несносной летней жарой.

Управление железнодорожного корпуса в деревянном одноэтажном здании. Дежурный провел меня к начальнику политотдела генерал-майору Дёмина.

Генерал выслушал мой доклад, улыбнулся и сказал:

− Давно ждём вас, товарищ лейтенант. Специалистов по профилю культурно-массовой работы у нас нет.

Генерал помедлил несколько секунд, потом спросил:

− Вы один приехали?

− Жена и дочь ждут на КПП.

− Вот это зря. Там, куда мы вас направляем, одни вагончики и палатки. Жильё ещё предстоит построить.

− Товарищ генерал, − не сдержался я, − за тысячи километров отсюда не угадаешь, что здесь делается. А поступил я по пословице: семья вместе – тревоги на месте.

Генерал переложил бумаги на столе, нашёл нужную, пробежал её глазами и констатировал:

− Товарищ Цыбульский, мы направляем вас в железнодорожную бригаду, которая дислоцируется в шестидесяти километрах отсюда на будущей станции Алонка. Бригада заслуженная, носит наименование «Кенигсбергская», награждена орденом Александра Невского, поэтому не подведите нас, служите так, как окончили училище. То есть на отлично. Переночуете в Чегдомыне, а завтра поедете к новому месту службы. Сегодня уже поздно посылать за вами машину из Алонки.

АЛОНКА

  Машина пришла во второй половине дня. Вышедший из нее усталый офицер представился:

− Капитан Кобец. Прибыл за вами.

Загрузили в багажник машины чемодан и сумку, тронулись в путь.

С каждым километром все чаще стали попадаться гружённые каменистой породой самосвалы, транспортные машины, из кузовов которых выглядывали стройматериалы и комплекты будущих зданий. Вёрткие уазики поднимали невероятную пыль на дороге, которая висела почти непроницаемой пеленой.

•  Н. Цыбульский с женой и дочкой.

− Старый Ургал, – показал капитан на появившиеся из-за поворота домики посёлка.

− А Новый Ургал есть? – спросил я.

− Новый ещё предстоит построить. Там только недавно высадился десант строителей.

Въехали в еловый лес с редкими вкраплениями берёз и осин. В просвете дороги блеснула полоска реки.

− Вот и до Буреи добрались, – пояснил капитан. – Осталось тридцать километров, и будем дома.

Машина въехала на небольшую площадку перед мостом и остановилась: проезд по мосту был занят встречной машиной. Мост выглядел внушительно – узкая, длиной не менее километра ровная лента лежала перед ними. В деревянном полотне моста блестели два рельса.

 − А рельсы зачем? ‒ удивился я.

 − Мост совмещённый − автомобильно-железнодорожный, – пояснил капитан и продолжил: – Когда сюда подойдёт железная дорога, временный путь поездам откроют именно по этому мосту, потому что капитальный построят ещё нескоро, а грузы доставлять нужно уже сегодня.

Мы вышли из машины. Перед ними открылась панорама Буреи во всей красе. К концу лета река обмелела, оголив на противоположном берегу галечные косы. Вечернее солнце купалось в быстро бегущих водах, переливаясь тысячами золотистых бликов. Стена девственного леса зелёным венком обрамляла оба берега Буреи, и только правее моста в зелёной стене образовалась приличная дыра – в скате прибрежной сопки зиял провалом каменный карьер.

 − Этот мост уже спасали от сноса паводком, − нарушил молчание капитан Кобец. − В июле вода за сутки поднялась на двенадцать метров, и солдаты стояли на всём протяжении моста с баграми и жердями и притапливали приносимые течением лесины

− Вода так высоко поднялась, что подошла к полотну моста? – спросил я.

 − Совершенно верно! Мост дрожал под напором воды как живое существо: боялись, что его сорвёт вместе с солдатами. А чуть выше по течению находится небольшая деревенька Усть-Ургал. Так там из пионерлагеря детей едва успели вывезти вертолётом.

После проезда по мосту машина долго поднималась на перевал, натужно хрипя мотором, потом так же долго спускалась, скрипя тормозами. Ещё несколько подъёмов и спусков, и вот наконец оказались на перевале, с которого открылся вид на величественную сопку, окружённую кольцом палаток, скоплением техники, штабелями строительных материалов.

 − Ну вот и наша Алонка! Прошу любить и жаловать. А сопка называется Соболиной. Ходили слухи, что до нас на ней водилось много соболей. Сейчас вроде нету.

Машина спустилась в долину, проскочила небольшой мостик через тихую речку, минула КПП на въезде в гарнизон и остановилась у строящегося барака на отсыпанной галькой площадке, как оказалось потом, возле будущего штаба управления бригады.

Старший лейтенант, оперативный дежурный управления бригады, плотный, кругленький как шар и очень подвижный, всеми силами старался показать приезжим, что он тут главный воинский начальник.

 − Помощник начальника политотдела по комсомолу Воехевич, – представился он нам. ‒ В общаге офицеры потеснились и освободили одну из комнат, пока не решится вопрос с вагончиком.

Снова ехали. Теперь уже по кругу вокруг сопки и, оказавшись почти на противоположной её стороне, остановились у сборно-щитового небольшого здания – офицерского общежития управления бригады. Рядом стояли ещё два двухквартирных дома, а остальное видимое пространство было занято вагончиками, площадками с начатым строительством, заваленными срубленными деревьями с торчащими, как щупальцы у огромного осьминога, корнями.

•  Новый мост на БАМе.

Комната была небольшая, обставленная казенной мебелью. Но нам она показалась сказочной после двух суток беспрерывной дороги.

− Ну вот наконец-то мы до тебя добрались, БАМ, – подвела итог поездки жена, устало присаживаясь на кровать, заправленную синим солдатским одеялом.

Мы ещё не знали в тот миг, что судьба приготовила им здесь тяжелейшие испытания, память о которых они пронесут через всю жизнь.

ЗНАКОМСТВО С КЛУБОМ

Утро выдалось туманным. За окном в белесой кисее, как в невесомости, плыли деревья и кустарники. Дочь спала, раскинув руки. Жена поднялась раньше, у кого-то из обитателей общежития позаимствовала кастрюлю и успела приготовить на костре суп. Ни миски, ни тарелки у нас не было, но имелся дорожный комплект, в который входили нож, большая ложка и вилка. Пришлось использовать в качестве тарелки обычную стеклянную банку.

Я черпал из банки жиденький суп, с трудом выуживая его из банки ложкой. Ел и не чувствовал вкуса, потому что в мыслях был уже на представлении у бригадного начальства. Очень волновался, на ум пришло сравнение с тещей, которую хлебом не корми, дай поволноваться.

Впервые за все эти сумасшедшие дни в дороге вспомнил о теще и почувствовал вину перед родителями жены: мы так и не сказали им правду перед отъездом на БАМ, чтобы избежать лишних слез и причитаний, мол, на Дальний Восток едем, и всё! «Нужно будет написать им в первую очередь, как только все устроится, в том числе и с жильем», – решил я и стал собираться в первый раз на службу.

О форме одежды вопрос не возникал: положено представляться начальникам в парадной форме. Дорогу до управления подсказали обитатели общежития, которые, собираясь идти на службу, курили у крыльца, поджидая товарищей.

– Пойдем с нами, лейтенант, через сопку, – предложил низенький щуплый майор. – Через территорию батальонов идти будет затруднительно – там сейчас черт ногу сломит, а по дороге пыльно и далековато.

Я последовал его совету и уже через несколько минут поднимался по узкой каменистой тропе на седловину Соболиной сопки вслед за офицерами. Они ловко перепрыгивали с камня на камень, чтобы не замочить обувь в ручьях, которыми сочилась тропа. Матерые лиственницы и березы стояли здесь плотно, и было непонятно, каким образом они удерживаются на сплошном камне, выглядывающем в тех местах тропы, где с него содрали ногами мох. Мхами были укрыты давно погибшие деревья, и даже валуны украсили себя изумрудно-зелеными шапками мха.

Попадались маслята, моему удивлению не было предела, когда я увидел их растущими на высоте метра от земли на стволах лиственниц, покрытых мхом. Только эти маслята отличались необычными пятнистыми шляпками.

– А мыши здесь откуда? – спросил я у майора и показал пальцем на мышей со странными круглыми ушами, бегавших по валунам, сильно пищавших и не обращавших внимания на людей.

 – Их здесь полно. Говорят, что это основной корм для соболя. Еще здесь множество бурундуков, но те держатся поближе к кедровым стланикам, орешки заготавливают на зиму.

Тропа перевалила через седловину, и в просветах между деревьями стали видны внизу палатки и вагончики, стоящая рядами техника и отрезок дороги, ведущей к управлению.

– Вот и весь наш маршрут – коротко и быстро, а по дороге ты еще плелся бы, – заключил майор.

 – А что это за избушка на курьих ножках под сопкой? – задал я очередной вопрос.

– Это лейтенант Семенов построил себе избушку, да и живет в ней с женой припеваючи.

 – Вот это здорово – романтика по полной программе!

 – Так-то оно так! Да только не от избытка жира все здесь происходит. Это теперь появились вагончики, да и те еще до сих в большом дефиците, а раньше это была проблема из проблем. Хоть на лиственницу с женой залазь и там с ней ночью кукуй: ее, жену, ведь не положишь в мужском общежитии рядом с чужими мужиками в одной комнате. Вот и построил лейтенант себе жилье самостоятельно, так сказать, в неурочное время и на общественных началах. Когда получит квартиру через несколько лет, домик будет сдавать нуждающимся внаем, – объяснил майор.

Вышли на дорогу, отутюженную тысячами автомобильных шин. Стояла тишина. Только справа, с территории мостового батальона, от походной кухни и нескольких десятков длинных столов, занятых в этот час личным составом, раздавался в утренней тишине стук ложек о миски да повар в белом колпаке и потерявшем былую белизну халате стучал иногда металлическим черпаком о край котла.

Повернули к управлению бригады на уже знакомой мне развилке. Штаб располагался в вагончиках, выставленных в два ряда ниже строящегося здания будущего штаба. Здесь же теснился десяток рубленных из нетесаных бревен с брезентовыми верхами палаток и строилось еще одно небольшое здание. Еще ниже расположения штаба в скоплении машин различного назначения угадывался автопарк. Машины с радиостанциями стояли кучно чуть в стороне от вагончиков и были густо опутаны проводами и утыканы антеннами. Под ногами были сплошные камни, между которыми текли ручьи кристально чистой воды, и все расположение штаба, казалось, утопало в болоте. Ходить можно было только по дощатому настилу, уложенному по центральному проходу, с ответвлениями от него узких настилов к каждому вагончику. Вот и весь штаб – так непохожий на все те штабы, какие мне доводилось видеть до этого.

Я шагнул к вагончику с надписью на дверях «Начальник политотдела майор Синявский». Майор оказался крупным молодым мужчиной с круглым в веснушках лицом и рыжими, курчавыми, слегка поседевшими волосами. Разрешив мне войти, он молча выслушал рапорт, при этом лицо его неожиданно покраснело, а курчавые завитки, как мне показалось, начали еще больше скручиваться, и я едва сдержал улыбку.

Между тем майор пригласил меня присесть, а сам, буркнув в телефонную трубку: «Айдыняна!» − обратился ко мне:

 – Давно ждем вас, а то Кобцу приходится работать одновременно на двух должностях. – Помедлив, спросил: – Срочную службу служили?

– Так точно, полтора года, – ответил я, привставая.

– Сидите! Очень хорошо, что служили, значит, знаете, что такое солдатская каша не по книгам. А то бывает, что молодым лейтенантам приходится начинать службу с курса молодого бойца. Семья ваша где?

– Сейчас в общежитии жена и дочь.

– Через несколько дней получите вагончик под жилье, а пока потерпите неудобства в общежитии.

Дальнейший разговор прервал приход невысокого майора плотного телосложения и приятной внешности. Войдя в вагончик, он вопросительно взглянул на начальника политотдела, и тот, кивнув в мою сторону, сообщил:

– Вот, Григорий Иванович, пополнение нашему отряду прибыло. Бери быка, как говорится, а я с комбригом на совещание в Чегдомын. Вечером доложишь, что да как у нас.

– Тогда лейтенанту лучше сейчас представиться комбригу, чтобы завтра уже в повседневной форме явиться на службу, – предложил майор Айдынян, здороваясь со мной за руку.

– Логично. Давайте, товарищ лейтенант, представьтесь командиру бригады, да и всем остальным заместителям комбрига, кого застанете на месте, а потом подойдете к Григорию Ивановичу.

Полковник Железнов, не дослушав мой рапорт, махнул рукой, мол, мне и так все известно, и сказал:

– Очень хорошо, что вы прибыли! У нас тут с культурой пока не очень, надо начинать все почти с нуля. Вас не испугала обстановка, в которую вы попали после городской цивилизации?

– Никак нет, товарищ полковник! Я ведь и в армию призывался со стройки, так что все увиденное мне знакомо не с чужих слов.

– Очень хорошо! В таком случае вам будет легче привыкнуть к трудностям кочевой жизни.

•  Улица Вагонная в Алонке.

Полковник был пожилым, невысокого роста, но кряжистым, неторопливым в движениях, видимо, как и преподаватели моего училища, он из тех довоенных лейтенантов, которые прошли войну и многое повидали на своем веку. Его маленькие серые глаза внимательно вглядывались в собеседника, как бы оценивая его, но при этом излучали теплоту и доброжелательность.

– Вас не обижали в общежитии? – нарушил молчание комбриг и, получив отрицательный ответ, продолжил: – Хорошо, устраивайтесь, знакомьтесь с обстановкой и сослуживцами, ближе мы с вами познакомимся в процессе службы. Вопросы?

– Нет вопросов.

– Тогда вы свободны.

Двоих заместителей комбрига, главного инженера и заместителя по технической части, на месте не оказалось. Только у начальника штаба подполковника Халимдарова и заместителя по снабжению подполковника Геворкяна пришлось задержаться, да и то ненадолго. Беспрерывно в кабинетах раздавались телефонные звонки, заходили просители − ощущался интенсивный ритм работы бригады. Так что, по большому счету, до прибывшего лейтенанта никому не было дела.

•  Пережить зиму помогал тулуп.

«Ну и слава богу, – подумал я. – Меньше никому ненужных формальностей».

Совещание политотдела проходило в вагончике заместителя начальника политотдела майора Айдыняна. Входившие офицеры с любопытством смотрели на меня, кое-кто протягивал руку и представлялся, остальные рассаживались, вполголоса переговариваясь между собой. Было тесно и шумно, но разговор сразу прекратился, как только раздался голос Айдыняна. Он представил меня коллективу. Я впервые присутствовал на таком совещании, и мне было интересно узнать, как работает политотдел. Многое не понимал из звучавших вопросов и ответов. Ну к примеру, что такое «СМР» или «начало разворота работ»?

Больше всего боялся показать свою некомпетентность, так как знал, что встречают обычно по одежке, а если уверятся, что она, «одежка», не соответствует уму, то потом долго придется доказывать на практике, что ты чего-то стоишь. Выходило, что без отрыва от производства придется учиться еще в одном «училище», на этот раз в строительно-железнодорожном.

Удивило, что друг к другу обращались не по званию, а по имени и отчеству, невзирая на должность и возраст. Даже к молодому прапорщику, инструктору по комсомольской работе, Айдынян обращался по имени-отчеству, и это создавало доверительную обстановку в коллективе.

– Виктор Петрович, – обратился Айдынян к капитану Кобцу, – С лейтенантом Цыбульским начинайте передачу имущества клуба после обеда, чтобы в парадной форме ему не заниматься этим пыльным делом.

 – Хорошо, Григорий Иванович, начнем прямо сейчас с ознакомления с нашими объектами, а после обеда приступим непосредственно к осмотру имущества.

Уже после совещания на улице я обратился к Кобцу:

– А почему вы мне вчера не сказали, что являетесь начальником клуба, который мне предстоит принимать?

– Да как-то не пришлось к слову, – ответил капитан и предложил: – Пойдем посмотрим наши хоромы да наметим план дальнейших действий на сегодня.

Увиденное привело меня в ступор. Мелькнула мысль: «Дорогие мои училищные преподаватели, вы можете отдыхать со своими принципами и теориями культурно-просветительной работы. Даже в дурном сне не могло бы такое присниться».

Передо мной была палатка из неотесанных бревен с брезентовым верхом, из которого у дальней стенки сооружения торчала кирпичная труба. К палатке пристроен небольшой тамбур из таких же бревен с входной дверью посередине. Между бревнами торчала пакля, клочки ее шевелил ветер. Маленькие окна в брезентовой накидке тускло смотрели на божий свет слюдяными окошками. Из-под палатки вытекали ручьи, которые перед входом в палатку образовывали подобие волжской дельты, переходящей постепенно в болото. Прямо поверх воды лежали несколько досок, по которым можно было пробраться в палатку.

– И это все? – спросил я дрогнувшим голосом у капитана.

– Да нет, еще вагончик с библиотекой и походный автоклуб на базе автомобиля ГАЗ-66, – извиняющимся тоном ответил Кобец.

– Негусто! И каким образом на такой материальной базе можно организовать нормальную работу клуба? Ведь начальство спрашивает по полной программе, не так ли?

– Спрашивает. Оно, начальство, хотело бы, чтобы каждый день устраивались концерты художественной самодеятельности и балы в смокингах и с буфетами, да вот беда, давно забыли мы, что такое выходные, и, видимо, вспомним нескоро.

– И как же быть?

– А никак! Делай то, что можешь, в таких условиях и что соответствует текущему моменту и требованиям того же начальства, ведь оно понимает, что все мы тут заложники обстоятельств. – Капитан носком сапога поправил съехавшую со своего места доску помоста и продолжил: – Вот даже досок негде достать, чтобы сделать помост как следует – они на вес золота, нужны для стройки.

– А откуда здесь ручьи? – я потрогал носком своей лакированной туфли съехавшую с места доску. – Вроде бы камень сплошной кругом, скала, а ключи бьют во многих местах.

– Не трогай, ноги промочишь понапрасну, – предупредил капитан. – Это не ключи бьют, а тает вечная мерзлота. Выдвигались сюда в лютый мороз в конце января. Тут стояла сплошная тайга. Начинали с расчистки от деревьев площадок под будущие городки – спиливали деревья и сдвигали их бульдозерами по сторонам.

– А что, в теплое время нельзя было передислоцироваться?

– Нельзя было иначе поступить, ведь та дорога, по которой мы вчера проехали, находилась тогда еще на кальке, поэтому двигались по мари зимником, а он, как известно, в летнее время недоступен колесному автотранспорту. Так вот, кто-то проявил глупость или излишнее рвение и снял бульдозером моховое покрытие с мерзлоты, то есть нарушил термоизоляцию. Результат налицо – теперь до морозов прыгать нам по камням до потери пульса или засыпать мерзлоту сверху грунтом. Но грунт нужен сейчас везде: на ту же автодорогу, под будущие здания и городки, а техники и людей не хватает, да и организация работ пока не на высоте. Так что будем продолжать прыгать вместо зарядки.

– Понятно… Что ж, будем прыгать, коль крылья не отросли. Дальше пойдем?

Кобец утвердительно кивнул, и мы стали переправляться с сухого островка скальной породы по уходящим из-под ног доскам на порог палатки. Переправа завершилась успешно, и мы очутились в узком проходе тамбура палатки, ограниченном с торцов дверьми.

• Художники Дома офицеров устанавливают первый указатель поселка.

Внутренний интерьер палатки привел меня в еще большее уныние, но я тут же решил не принимать близко к сердцу увиденное, а отнестись ко всем перипетиям жизни с юмором, иначе зачем было заваривать всю эту кашу с поездкой на БАМ.

Палатка внутри представляла из себя квадрат размером десять на десять метров, заставленный столами и театральными креслами.

Маленькие квадратные окна давали мало света, поэтому в палатке под потолком мигало несколько электрических лампочек, которые не в состоянии были побороть мрак по углам помещения. Видимая часть пола напоминала собой морскую волну во время прибоя: одни концы половых досок были опущены и напоминали собой спуск с горки, другие, наоборот, задрались кверху.

Кобец пояснил:

– Результат таяния мерзлоты – сколько досок ни подкладывали под поперечины полов, они продолжают местами опускаться…

Стенки были обиты большими кусками сухой штукатурки, которую я раньше не видел и сейчас с интересом рассматривал это чудо строительных материалов. В одном из загашников тамбура горел свет, и там находился радиоузел, а во втором отсеке тамбура было темно, и я спросил Кобца, что там.

– Кладовка для хранения имущества клуба, – ответил капитан и бросил сердито в сторону солдата-узбека, который перематывал ленты кинофильма, тарахтя на всю палатку перемоточным механизмом. – Да погоди ты со своей перемоткой! Включи лучше свет в кладовке.

Солдат включил свет, и я увидел полки с различным клубным имуществом.

– А телевизор почему в кладовке?

– Так телевидения тут нет! – пояснил Кобец и продолжил: – Раз в неделю три часа показывает местное телевидение из Чегдомына, а центрального отродясь не было. Обещают подключить «Орбиту», но это когда еще будет... Так что все новости узнаем только по радио да из газет, которые сюда доходят с большим опозданием.

– Час от часу не легче! – сокрушенно вымолвил я, но, помня о своем решении встречать все перипетии жизни с юмором, улыбнулся и произнес патетически: – А может, это и к лучшему – пройти такую школу выживания в условиях вечной мерзлоты!

– Ох не знаю, любезный, что тут лучше, а что хуже, – рассмеялся капитан. – Одно неоспоримо: в нашем возрасте лучше такую школу проходить заочно.

Из дальнего угла из-за печной трубы выплыла из мрака фигура крупного телосложения, с круглым полным лицом. Обмундирование на солдате сидело мешковато, а ремень на полном животе вообще сполз.

– Это наша знаменитость и талант – художник (от слова «худо») Валерий Лубовский собственной персоной, – пояснил Кобец и обратился к солдату: – Ну как, работу над стендом когда закончишь?

– Да вот краска кончилась…

– Сейчас выдам, – капитан чертыхнулся и пошел открывать кладовку.

Вышли из палатки. Снова переправляясь через водную преграду по уплывающим из-под ног доскам. Осмотрели обувь, и Кобец сказал:

– Ты учти особенности каждого солдата: киномеханик Ахмеджанов – молчаливый, немногословный, очень исполнительный, не требующий, чтобы ему дважды приказание повторяли. Лубовский, наоборот, отпетый бездельник, работающий только из-под палки. Поэтому за ним нужен постоянный контроль. Ты думаешь, что краска только что закончилась? Как бы не так! Она еще вчера израсходована, а мне было некогда заглянуть сюда, вот он и воспользовался возникшей паузой. Время к обеду, а Лубовский и не подумал меня искать, чтобы продолжить работу, – спал за трубой. Он у нас на полгода дольше остальных ребят прослужил, поэтому является богом, царем и воинским начальником для всех остальных обитателей клуба.

– И что, ничего нельзя с ним поделать?

– А что ты с ним сделаешь – пошлешь на губу в Чегдомын? Так это сколько возиться нужно, тем более что здесь хуже, чем на любой гауптвахте. Наряд вне очереди объявишь, так и в таком случае над ним нужно будет стоять с палкой. Как говаривал мой ротный-трудяга, мне лучше роту баптистов, чем роту москвичей.

– А почему так? – заинтересованно спросил я.

– Видишь ли, баптистов не трогай в их день, чтобы они соблюли свои ритуалы, а остальные шесть дней в неделю они будут пахать как черти, а москвичам дай шесть дней на их «ритуалы», а на седьмой все равно над ними нужно стоять с палкой, чтобы они что-то сделали.

– А что, Лубовский – москвич?

– Да, отчислен с третьего курса Московского архитектурного за неуспеваемость и оказался по этой причине в армии. Ты еще с ним нахлебаешься.

– Не думаю! – самоуверенно ответил я. Капитан не стал переубеждать меня, продолжил:

– Остальные клубные – ребята толковые. Водитель Фролов, хоть мал ростом, но трудолюбив и исполнителен. А фотограф, перестарок Володя Манзин, спокойный исполнительный солдат. С ними у тебя проблем не возникнет.

Фролов действительно оказался добрым малым. В автопарке, куда мы спустились по отсыпанной гранитной крошкой дороге, у походного автоклуба копошился невысокий солдатик в черном комбинезоне, надетом поверх формы.

– Ну как дела, Фролов? – обратился к солдату Кобец.

– Нормально, товарищ капитан. Вот заменил масло в картере, теперь можно смело ездить, – заверил капитана водитель и взглянул на незнакомого лейтенанта в парадной форме.

– Это теперь твой начальник – лейтенант Цыбульский, – пояснил капитан. – Так что отныне выполняешь только его распоряжения по использованию автоклуба.

– Понятно, товарищ капитан! – ответил солдат и взглянул вопросительно на меня.

– Открой нам, пожалуйста, будку, – попросил я.

Осмотрев автоклуб внутри, спросил у солдата:

– Все имеется в наличии согласно комплектности?

– Так точно, товарищ лейтенант! Все в рабочем состоянии, – доложил водитель.

– АБ-1 исправна? – задал я следующий вопрос.

– А что это такое? – недоуменно спросил Фролов.

– Фролов, ну ты даешь! – вмешался в разговор Кобец. – Это же электростанция.

– А, абешка работает, – заверил меня Фролов.

– Хорошо. Продолжай приводить в порядок машину, возможно, она в ближайшие дни потребуется, – отдал я свое первое распоряжение, и мы с капитаном направились к штабу.

– С автоклубом заведи себе за правило с первых дней, – инструктировал меня Кобец по дороге к штабу, – первое – едешь куда или нет, а путевой лист на машину должен быть выписан. Чем дольше машина будет стоять без движения в автопарке, тем быстрее ее разукомплектуют.

– Даже так? – удивился я.

– А как ты думал? Запчасти – вечный дефицит, а тут машина стоит не у дел. Командир автомобильного взвода может решить снять с нее деталь, чтобы другая машина была на ходу. Потом, мол, вернем на прежнее место, а этого «потом», как правило, не бывает.

– Порядки, – недовольно проворчал я.

– И это еще не все. Никогда не отдавай автоклуб в чужие руки, даже тогда, когда тебе будет начальник политотдела приказывать. Автоклуб напичкан аппаратурой, за которую только ты несешь материальную ответственность. А тебе известно, как к чужой вещи обычно относятся? Пропадет что из имущества, тебе платить из собственного кармана, все остальные умоют руки.

– Как же быть в таком случае?

– Понимаешь, сейчас начало разворота работ. Объектов масса, и дальше их будет больше, а находиться они будут все дальше от Алонки. Всем нужен автотранспорт, а его не хватает. Так что и на автоклуб начнут покушаться, особенно в первое время твоего пребывания в должности: мол, лейтенант молодой, можно им порулить…

– Да мною особо не порулишь, – перебил я капитана.

– И тем не менее мы все здесь решаем одну задачу. Есть случаи, когда отказать нельзя. Тогда ты соглашайся предоставить машину, только с условием, что старшим машины едешь ты или тот из политотдела, кому ты сможешь доверить машину. Например, Дмитрию Ивановичу ты вполне можешь доверять.

– Это кто? Я его видел?

– Капитан Войников – инструктор по культурно-массовой работе. Завтра должен прибыть из командировки. Ты его вначале услышишь, а потом только увидишь.

– Почему так? – удивился я.

– О это наш знаменитый неунывающий одессит: где он находится в данный момент, там обязательно оживление, смех и даже хохот. Вам отныне в паре работать на стезе культуры. И еще имей в виду, что нецелевое использование автоклуба, а тем более в качестве обычного транспорта, запрещено. Но это там, на стационаре, где на каждом углу продают мороженое и исправно ходит городской транспорт. Здесь же без машины ты уже через несколько дней сядешь в лужу, потому что никто тебе ничего не привезет и не подаст на блюдечке: все придется делать самому и с теми людьми, которые есть в твоем распоряжении. Так что береги машину. Она твоя палочка-выручалочка.

– Это я уже понял. Спасибо за инструктаж. С вашего разрешения буду и впредь обращаться к вам в патовой ситуации за советом.

– Обязательно, особенно в первое время, – согласился Кобец. – Я уже сказал, что решаем мы одну и ту же задачу: твой успех – это успех всего политотдела, твоя неудача – неудача того же политотдела.

Мы так и не сумели дойти до вагончика-библиотеки: прибежавший посыльный из штаба велел Кобцу срочно явиться к начальнику политотдела. Капитан произнес ворчливо:

– Вот так всегда – не успел заняться делом, как тебя уже отрывают от него. Пойдем вместе.

Я остался дожидаться Кобца возле вагончика начальника политотдела, а капитан скрылся внутри. Наконец, ОН появился в дверном проеме, на секунду прикрыл глаза от яркого солнечного света, пробежал по настилу к тому месту, где я его ждал, и проговорил торопливо:

– Ну разве не права старая армейская заповедь: не спеши выполнять первый приказ, так как за первым приказом обязательно последует второй: «Отставить!» Вот так и у нас получилось. Иди домой и переодевайся. А после обеда приходи к месту своей службы. Я поехал за Войниковым в аэропорт: он ожидает там с грузом.

– Как же вы без обеда?

– А, – махнул рукой капитан, – нам что, привыкать? По дороге куплю в магазине чего-нибудь, чтобы на ходу перекусить и водителя накормить. Ехать нужно прямо сейчас, чтобы под конец рейса не въехать в ночь: на наших спусках и подъемах даже днем не так-то просто, а ночью и подавно.

Я возвращался в общежитие через территорию частей, цепочкой расположившихся у подошвы сопки с запада на восток.

•  Суровые морозы БАМа.

Запахи и звуки, курганы навороченного грунта и штабеля строительных материалов были знакомы мне по прошлым, еще доармейским стройкам. Но я сейчас воспринимал все по-новому, вдыхал знакомые запахи распиленной древесины, сгоревших электродов от электросварки с примесью принесенного сюда с ближних марей ветром дурманящего запаха болотного багульника, распаренного под полуденным солнцем.

– А мостовые сваи зачем укладываете на насыпь и свариваете торцами между собой? – спросил я у лейтенанта, одетого в полевую форму и обутого в запыленные яловые сапоги, явно не по размеру.

– Под основание казармы, – охотно ответил лейтенант, с любопытством разглядывая меня. – Понимаешь, грунт отсыпан только вчера, ему бы надо отлежаться хотя бы пару месяцев, он просядет, а нам ждать некогда – зима не за горами. Просадку он по-любому даст, особенно в местах таяния мерзлоты, поэтому уложенные и сваренные между собой сваи по периметру будущего здания не дадут ему деформироваться. А ты что, только приехал?

– Вчера.

– ВОСО?

– Нет, Львовское политическое.

– Первый раз встречаю выпускника этого училища, – оживился лейтенант.

– Неудивительно, ведь нас всего две сотни в год выпускается из училища на все Вооруженные Силы, – объяснил я и спросил: – А ты почему в полевой форме, ведь жарко в ней?

 – Понимаешь, вчера собрался сменить рубашку, а они у меня все оказались нестираными. Пришлось срочно организовывать стирку, тем более что погода пока стоит приемлемая для сушки.

– А ты что, неженат?

– Нет дурных! – рассмеялся лейтенант. – Я как посмотрю на женатых, особенно на тех, кто находится неделями и месяцами на удаленных от гарнизона объектах работ, то у них только одна мысль: как там жена без него в гарнизоне и как бы слинять к ней на пару дней. Ну разве это нормальная семейная жизнь?

– Всяко бывает, – не нашел я более весомого аргумента. – Но ведь все равно придется жениться, не век же тебе бобылем ходить.

– Я вначале денежек подкоплю, должность получу штабную, а потом только выберу себе жену.

– Планы у тебя наполеоновские. Не боишься, что всех девок разберут, а тебе какая хромая достанется?

– Нет, не боюсь, хомут и на мою шею найдется! – рассмеялся лейтенант.

Я простился с лейтенантом и поспешил домой.

Жарко. Зной волнами прокатывается над землей, и кажется, что жаром пышет все вокруг: деревья, кустарники, пожухлая трава. Одна лишь земля продолжает сочиться холодными слезами ледников, которые, собираясь в ручейки и ручьи, устремляются вниз под сопку и теряются там навечно в мховой опушке марей. Я снял китель, накинул его на руку, да так и шел, осторожно обходя лужи, взбираясь на отсыпанные недавно насыпи песчано-галечного грунта, перешагивая через бревна и строительный мусор. Иногда откуда-то издалека, из зеленых распадков и синеющих в дневном мареве сопок, налетал ветерок и ласково студил разгоряченное лицо. А вокруг все стучало, визжало, гудело на все голоса, дополнялось криками и командами, раздающимися со всех сторон. В молчаливой доселе тайге уже вставал, как исполин, рос на глазах новый поселок, и это вселяло надежду в светлое будущее и подспудно будило в груди гордость за человека-созидателя.

ЗАВЕРШЕНИЕ ТРУДНОГО ДНЯ

 Суп был снова налит в стеклянную банку, обжигавшую ладонь, приходилось все время придерживать ее полотенцем, чтобы наклонять банку и зачерпывать суп «дырявой» ложкой, как успел я окрестить ее за малую вместимость.

– Как прошло представление начальству? – полюбопытствовала жена.

– Ой не спрашивай пока, вечером расскажу подробней, потому что информации полный короб. Одним словом, разбираться мне во всех этих условностях и специфических особенностях текущего момента не одну неделю, благо есть у кого спросить.

– В магазин не заходил?

– Пока не до магазина. Дай вначале должность принять, а потом будем обустраиваться, – ответил я, не переставая при этом работать ложкой. – А знаешь кто мне передает клуб? Тот пожилой капитан, что привез нас сюда вчера.

– Надо же, а почему он не сказал об этом вчера?

– Говорит, что к слову не пришлось. А тебе что в магазине нужно?

– Надо посмотреть посуду – когда еще наш контейнер с вещами придет, – пояснила жена. – Да и продукты купить, не вечно же нам хлебать сухие супы из пакетов.

– Потерпи до завтра. После обеда, думаю, справимся с приемом клубного имущества. А вообще-то, скоро магазин будет у тебя под боком: комбриг и начальник политотдела в один голос пообещали через несколько дней решить наш жилищный вопрос – выделить вагончик.

– Как хорошо!

До вечера я пересмотрел все клубное имущество в палатке, сверил его с книгой учета, благо киномеханик и художник старались на совесть, выставляя передо мной требуемые предметы по первому запросу. Оборудование было стареньким, но в рабочем состоянии. О ЗИПах не могло быть и речи, я это понимал – после стольких лет эксплуатации запчасти к нему истощились. Технические паспорта тоже были не все в наличии, и на мой вопрос о них киномеханик ответил:

– У капитана в сейфе в пакете все паспорта хранятся.

– Чем занят сегодня? – спросил я художника.

– Стенд готовлю на улицу «Ход выполнения строительно-монтажных работ», – помявшись, ответил художник. – Сегодня должен завершить.

– Понятно. Постарайся сделать, пока мы заняты передачей имущества, а дальше я разберусь во всей этой «бухгалтерии», и наметим с тобой дальнейшие планы. Как у нас с фильмами на выходные? – обратился я уже к киномеханику.

– Фильмы есть, но через неделю нужно ехать в Ургал за новыми, мы ведь их на всю бригаду получаем, – отрапортовал киномеханик и замер в ожидании.

– Хорошо, занимайтесь, чуть позже решим вопрос и с фильмами, – распорядился я и пошел в библиотеку.

Она располагалась в зеленом вагончике. Сплошное окно с двумя рядами стекол занимало две трети передней стены, почти до самой входной двери. За столом с раскрытой книгой в руках сидела миловидная женщина средних лет. Увидев меня, она поспешно закрыла книгу и поднялась со стула. Поздоровавшись, я огляделся, но разглядывать тут было совершенно нечего. Половину вагона занимали стопки книг, возвышавшихся от пола до потолка, а в остальной части сиротливо ютились несколько книжных стеллажей, стол и небольшая этажерка для книжной выставки, на которой стояли с десяток книг. Вот, собственно, и вся библиотека.

– Вы новый начальник клуба? – спросила женщина, с любопытством взирая на меня.

– Именно так! Лейтенант Николай Цыбульский, – представился я и задал встречный вопрос: – А вы заведующая библиотекой?

– Заведующая. Вера Сергеевна Кобец, жена капитана Кобца.

– Вот и хорошо! Будем знакомы и будем дальше работать вместе, – я стал рассматривать книги на крайнем к окну стеллаже. Книги теснились бессистемно.

– Скажите, пожалуйста, у вас библиотечное образование? – обернулся я к Вере Сергеевне.

– Десять классов…

– А книги все в сохранности?

– Не беспокойтесь, книги все на месте, кроме тех, что выданы на руки.

Я понял, что пока проверять в библиотеке нечего: о плане работы на следующий месяц не может идти речь – какая уж тут работа в таких условиях. Сбережет книги – и то хорошо. Я попросил заведующую библиотекой:

– Вы подготовьте к завтрашнему дню справочку в произвольной форме на имя начальника политотдела, что книги основного фонда имеются в наличии согласно книге учета библиотеки.

– Это еще зачем? – удивилась Вера Сергеевна.

– Понимаете, идет передача имущества клуба, а библиотека относится к клубу. Мы оба материально ответственные за имущество. Только вы отвечаете за книги, а я за все имущество в целом. По правилам должна проводиться инвентаризация основного фонда, но это долго и нереально в наших условиях. Вдруг начальник политотдела спросит про библиотеку, когда будет утверждать акт передачи, а у нас ваша справка наготове. Это чистая формальность, так что не беспокойтесь особо, если все в порядке с учетом.

– Сделаю!

До вечера я сдал все свои аттестаты в соответствующие службы, при этом изрядно потыкался в вагончики, но язык, как известно, до Киева доведет. По совету работников политотдела, которые находились в тот день на месте, запасся талонами на получение хлеба в пекарне. Проконсультировался насчет получения продовольственного пайка и уже поздно вечером, когда солнце клонилось к закату, а поднятая за день машинами пыль осела в придорожных рощицах и распадках, отправился через седловину сопки к себе в общежитие.

Обратная дорога показалась короче, чем прежде, но я не спешил – хотелось побыть наедине с самим собой и разложить по полочкам весь этот день, богатый на события и знакомства.

Пройдя вырубленную подошву сопки, я стал подниматься по тропинке, где прошел утром за офицерами управления. Теперь более обстоятельно рассмотрел замшелые валуны, кустики жимолости подле лиственниц, ручеек кристально чистой воды, что тек в черном зеве развороченной многочисленными ногами перепревшей лесной подстилки, и порой казалось, что это вовсе не мерзлота тает, а плачут от одиночества забытые тут кем-то в незапамятные времена камни.

Солнце садилось на западе и выкрасило попутно в золотистые тона ближние сопки и широкую долину Малой Алонки, которая в самой низинной части поймы начинала куриться туманом-испариной. А здесь, подле вершины, между деревьями уже зарождался вечерний сумрак, постепенно скрадывавший детали окружающего ландшафта и таивший в себе беспричинную тревогу и неизвестность.

«Итак, можно подвести первые итоги, – решил я про себя, присаживаясь на ствол давно погибшего дерева, лежавшего подле тропы. – Не так страшен черт, как малевал его генерал. Все образуется со временем, ведь мы не одни здесь в таком положении оказались, и ничего, как-то живут люди и не ноют, а нам, молодым и здоровым, сам бог велел не распускать нюни. Главное, чтобы жена не запаниковала, а за себя я спокоен: и не такие невзгоды выпадали на мою долю еще в детстве. Нужно будет выбить вагончик. Ведь как ни крути, а в общаге чувствуешь себя временщиком, мешающим всем и вся, а вагончик – свое жилье, в котором, как утверждают мудрецы, даже стены помогают. За приемку имущества беспокоиться не стоит, там, кажется, все в норме – солидный капитан не может пойти на подлог, да и сам я кое в чем разбираюсь, так что приемка имущества много времени не займет…»

Снизу, от подошвы сопки, раздались голоса, которые нарушили строй мыслей, я поднялся и, перескакивая с камня на камень, легко пошагал вверх по тропе.

Приемка имущества клуба прошла быстро. Кобец готовился к этому важному для него мероприятию, так что даже акт приема был у него заготовлен заранее.

Инструктор по культмассовой работе капитан Войников вертелся тут же и не столько вносил ясность, сколько мешал приемке. Наконец я не выдержал:

– Дмитрий Иванович, вы нам мешаете!

– Ты смотри на него, – обратился Войников к Кобцу, – я уже ему мешаю, не успели даже толком познакомиться. Не делай мне нервы!

– Это он начальника проверяет на вшивость – можно ли им покомандовать, – засмеялся Кобец. – Честно признаюсь, из всего имущества некомплект только у кинопроекторов КН – забыли в Омске стойки. Но я уже договорился насчет сварочного аппарата в редакции нашей газеты. Там сейчас трубы отопления сваривают. Так что изготовим две недостающие стойки.

– Вот видите, а я не обратил на это внимания при осмотре аппаратуры: стоят на столе аппараты, в рабочем состоянии – ну и ладно, – сокрушенно промолвил я и обратился к Кобцу: – А кто будет изготовлять стойки?

– Киномеханик наш на все руки мастер.

– С электросваркой работать сможешь? – обратился я к киномеханику и, получив утвердительный ответ, пояснил: – Если что не будет получаться, то скажи мне, я подсоблю.

– А вы что, товарищ лейтенант, умеете варить?

– Умею и варить, и жарить, – пошутил я. – У меня за плечами не первая стройка, а там чему хочешь научишься.

• Концерт на трассе перед воинами путеукладочной команды.

 Начальник политотдела выслушал доклады мой и капитана  молча, не спеша пробежал глазами акт приемки, размашисто на нем расписался, потом также размашисто написал на наших рапортах: «НШ. В приказ» и поставил подписи. Передача и прием клуба на этом завершились.

– А почему начальник не задал нам ни одного вопроса? – спросил я у Кобца, когда мы покинули вагончик начальника политотдела.

– Видимо, потому что он знает, что клуб сдает старый волк клубной работы, а принимает его пусть и молодой, но со специальным образованием зубр, – улыбнулся капитан. – И только по секрету тебе скажу, что начальник наш из комсомольских работников, а поэтому в клубной работе разбирается плохо. Но это не значит, что ты его будешь водить за нос – взгреет за проколы в службе по полной программе, так что можешь не обольщаться.

– Да я не об этом. Просто как-то иначе все это себе представлял.

– С оркестром и неофициальной частью за столом в ресторане, что ли? – снова пошутил Кобец.

НОВЫЕ ЗАБОТЫ

Вагончик оказался стандартным – таким же, как и его собратья, стоящие поблизости на вырубленной подошве сопки напротив строящегося штаба управления бригады: с большим окном только с одной стороны, с непонятной надписью 3КТ на углу, с крошечным тамбуром на входе. Внутри круглая печка-буржуйка в углу, двухъярусная койка, стол, пара табуреток, оцинкованное ведро для воды – вот и вся нехитрая обстановка. Но я был доволен и таким жильем, уподобившись путнику, который после длительной дороги вдруг узрел перед собой появившееся ниоткуда пристанище.

– Окно занавесим простыней, других занавесок у нас в наличии пока не имеется, – жена сняла с койки, покрытой синим шерстяным одеялом, простыню.

– Можно и простыней, – согласился я с женой и предложил: – Давай все разложим, что у нас имеется из имущества, а чуть погодя сходим в магазин. Возможно, там чем-либо разживемся из необходимых на первое время вещей.

Этот период жизни в поселке я мог бы с полным правом назвать вагонным, потому что вся служба вершилась в вагончиках, и, чтобы что-то решить, нужно было идти от вагончика к вагончику, неукоснительно помня, в каком из них расположен тот или иной отдел штаба. Магазин не стал исключением: вся торговля происходила в вагончике, который не мог вместить в себя всех жаждущих отовариться, приходилось ожидать на входе, пока кто-либо не покинет его тесное нутро.

Шли от нашего вагончика к магазину вначале по мягкому ковру мхов на вырубленной подошве сопки, старательно обходя бегущие ручьи и лужи, места, заваленные хворостом, пни, хаотично стоящие на зеленой подстилке. Потом вышли на настил отсыпанного каменистой дресвой будущего плаца перед строящимся штабом, и только тут я отпустил руку дочери, которую вел рядом с собой, иногда поднимая на руки перед очередной лужей или кучей хвороста на вырубке.

Ниже штаба строились здание редакции газеты и магазин, а еще дальше возводилась казарма для роты управления. Всюду возвышались стопками или лежали вразброс стеновые щиты будущих зданий, стропила и двери, кучи реек и пиломатериалов, источающих запах свежераспиленной древесины. И казалось поначалу, что разобраться в этом скоплении стройматериалов никак невозможно, но стучали молотки и звенели пилы, звучали голоса строителей и команды руководителей строек, один за другим поднимались на попа щиты, и здания росли на глазах.

Внутрь вагончика зашла одна жена, а я остался с дочкой снаружи, потому что в тесноте с ребенком не так-то просто было пройти к заветному прилавку.

Ожидать жену с покупками пришлось долго, и я обозревал округу и сам поселок, не забывая при этом следить за дочерью, которая водила по луже сухой веткой, подобранной здесь же. Вдалеке, на спуске автодороги к мосту через Малую Алонку, двигалась колона машин, в кузовах которых желтели щиты будущих зданий, а за ними спускались к мосту бензовозы. На вертолетной площадке, сразу за КПП, невдалеке от дороги, стоял вертолет Ми-8, и из него выгружались какие-то ящики. По кольцевой дороге вокруг поселка двигались тяжело груженные грунтом самосвалы, поднимая пыль и изрядно дымя выхлопными газами. Строительный шум, мельтешение людей и работа механизмов раздавались слева и справа от управления и будоражили застывшую тишину дремучей тайги.

Наконец появилась в дверном проходе жена – с раскрасневшимся и довольным лицом и полной покупок сумкой.

– А ты знаешь, я хорошо отоварилась – на первое время продуктов хватит. Оказывается, в продаже имеются тушенка и сгущенка, копченая колбаса, шоколад и даже невиданные мною доселе ананасы!

– «Ешь ананасы, рябчиков жуй – день твой последний приходит, буржуй!» – продекламировал я известные всем школьникам Советского Союза строки стихотворения Маяковского.

– Не знаю, как там у Маяковского, а я купила попробовать такую диковинку.

– Вот и ладно, донесете сами покупки? – спросил я и, получив утвердительный ответ, пояснил: – Пойду на службу, а то как бы меня не взгрели за прогулку с дамами в служебное время.

До вечера я успел разобраться со стендами, которые оформлял художник, помог киномеханику в сварке стояков для кинопроекторов, пообщался с однокашником по училищу – выпускником факультета журналистики Геной Самкиным, который прибыл в поселок с женой раньше нас на два дня, а вечером поприсутствовал на коротком совещании-летучке политотдела.

Оказалось, что политотдел работал круглые сутки: кто-то шел с работниками штаба проверять ночью службу войск, кому-то выпало дежурство по управлению, а очередному «счастливцу» вместе с офицерами производственного отдела проверять организацию работ ночной смены в карьере. И уже под конец совещания начальник политотдела обратился ко мне:

– Как прошел день? Разобрались в своем хозяйстве?

– Так точно, разбираюсь понемногу, – ответил я, приподнимаясь.

– Хорошо, разбирайтесь. Если что не будет получаться, обращайтесь к товарищам, они помогут, – сказал Синявский и после небольшой паузы объявил: – Мы тут совсем забыли вчера. У нас по традиции начальник клуба является замполитом роты управления. Так что прошу вас, товарищ лейтенант, ознакомиться с делами в роте в ближайшие дни и организовать там политзанятия с личным составом и прочие мероприятия.

– Как же так, товарищ майор? – спросил я после небольшого замешательства. – Я еще не успел в свою должность как следует вникнуть, а вы мне еще одну навязываете?

– Не навязываю, а объясняю, что начальник клуба управления бригады является заместителем командира роты управления и обеспечения, потому что в роте по штату не положен замполит. Так было всегда, поэтому считайте это вашим партийным поручением.

– Не дрейфь, мы поможем, если что, – заверил лейтенанта Кобец, и все присутствующие задвигались, зашумели, раздались возгласы: «Поможем!»

– Все, с этим вопросом решили, переходим к следующему, – повысил голос начальник политотдела, и шум разом прекратился.

Так я, сам того не желая, стал еще и замполитом роты, а побывав на нескольких совещаниях политотдела, сделал вывод, что этим поручением дело не обойдется – слишком разнообразной была деятельность политотдела, чтобы почивать  на лаврах.

•  Только вертолетом можно долететь.

Уже после совещания Кобец, задержав меня на дощатом тротуаре, поделился со мной своим видением возникшей проблемы:

– Ты зря отказывался от должности замполита. Она потребует от тебя больших усилий, ведь там придется начинать все с нуля, плюс твоя основная работа. Но зато потом ты будешь на коне. Во-первых, познакомишься с этой работой: одно дело лекции, а другое – практика…

– Да я знаком с этой работой на практике, – перебил я. – Месяц стажировался в мотострелковой роте в должности замполита в Овруче, так что тут нет для меня ничего нового.

– Тогда флаг тебе в руки! Закрепишь свою стажировку на практике, ведь не век же тебе находиться на культуре. Придет время, появится возможность выдвижения на вышестоящую должность, а ты – готовый замполит. Нужно смотреть на годы вперед.

– Это мне понятно. Непонятно только, как все это можно поручать человеку, который еще только подступает к первой должности?

– Да еще за вторую должность ни копейки не будут платить, только спрос за все недочеты в работе по полной программе, – рассмеялся Кобец. – Тебе ведь первую должность легче будет решать, исполняя вторую. Во-первых, ты всегда сможешь отстоять своих людей у ротного командования, чтобы их не назначали в наряды в те дни, когда они тебе будут нужны в клубе, а во-вторых, при нужде ты сможешь договориться с командиром роты насчет рабочей силы, каких-то материалов, которые есть в загашнике у пронырливого старшины роты. Так что, как говорят, нет худа без добра. Дерзай!

– Убедили. Попробую удержаться на плаву. Одного боюсь – не умею все делать наполовину, а в такой обстановке, в которой мы находимся, доводить до конца работу непросто.

– Вот и покажи, на что ты способен, где еще можно проявить себя, как не на этой стезе? – подвел черту под разговором Кобец и пожал на прощание руку.

ЭНЕРГОПОЕЗД

Зима 1976–1977 годов выдалась суровой (я не помню там ни одной зимы не суровой). Ко всем тогдашним проблемам добавилась еще одна: части выдвигались на БАМ со своей штатной техникой, а она в большинстве своем выработала моторесурс. В условиях более мягкого климата можно было поддерживать ее живучесть косметическими ремонтами, но на БАМе такой номер не проходил. Дизельные электростанции одна за другой встали.

Начался круглосуточный зусман, то есть очень сильный холод, который растянулся на две недели. В квартирах было не более четырех градусов тепла. Напяливали на себя какие только можно одежды. Жена не снимала теплое мужское белье. Спали одетыми. Я по случаю купил в военторге огромный ямщицкий тулуп, и в него мы закатывали дочь вечером, а утром из тулупа она просила: «Мама, вытащи меня отсюда!» Батареи отопления были едва тепленькими, и то благодаря тому, что котельные установили по уму, то есть ниже жилых домов. Горячая вода самотеком поднималась к нам, так как ее выдавливала из котлов более тяжелая холодная вода.

•  Укладка пути.

Я удивляюсь, как тогда никто не замерз и даже не обморозился, ведь несмотря на аховое положение, работа не прекращалась ни на день. В штабе тоже было холодно: все сидели одетыми, в том числе и начальники. В бригаде были рабочие электростанции, но их задействовали на объектах работ. То ли начальники наши боялись выходить на Москву с просьбой остановить на время работы на трассе, а электростанции перебросить для обеспечения жизнедеятельности, то ли Москва не давала добро. Стали экономить воду, потому что насос на скважине тоже был обесточен.

Личный состав перешел на сухой паек. Детям варили яйца на свечах. Сами питались всухомятку. Но и свечи приходилось экономить. С хлебом тоже возникли проблемы. В общем, все встало. На окнах намерз лед толщиной в палец, и мы сидели как в пещере, хотя на улице стояла солнечная погода. По полу можно было кататься в валенках, как на коньках. Все, что могло замерзнуть, подняли с пола наверх. Потом все же электростанции сняли с трассы, и мы ожили. Жизнь снова забила ключом, несмотря на пятидесятиградусные морозы. Забегая вперед, скажу, что энергоснабжение все же было неустойчивым

До тех пор пока на Алонку по зимнику (такая махина развалила бы все мосты, да и на сопку с ним не подняться) притащили энергопоезд. Тащили долго, медленно, по нескольку километров в сутки. Все следили за поездом, будто за укладкой железной дороги, которая свяжет нас с космосом.

БАМОВСКИЕ РЫБАКИ

Не было лучшего варианта для рыбаков, чем темная ночь. Так решили и два прапорщика из управления бригады – хотя бы одна ночь, но наша! Сказано – сделано! Экипировались по полной программе. Прорезиненные штаны от комплекта Л-1 натянули на себя. Остроги где-то добыли. Видимо, в рембате заказывали: там слесаря-токаря на все руки мастера! Иди потом дознайся, что да почем – не добьешься правды, военная тайна, и все тут! Светила тоже добыли, чтобы, значит, дно в воде освещать. Уж не знаю, самоделки у прапорщиков были, работающие на газу от карбида, или шахтерские лампы на аккумуляторах, которые можно было достать в Чегдомыне на угольной шахте. Это осталось неизвестным, так как тоже тянуло на военную тайну.

Как они добирались до Буреи, отстоявшей от поселка Алонка в тридцати километрах, не столь важно. Главное, что добрались с вечера. Костерок на берегу речки разложили. Чаёк согрели в котелке. То да се. Выпили по маленькой, как принято на любой рыбалке, закусив плотно, и, когда хорошенько стемнело и противоположный берег реки начал затягивать туман, двинулись в путь.

Долго ли, коротко ли шли прапора, но шли по воде, разгоняя в сторону волны. Светила у них были что надо: просвечивали воду насквозь. На течении, конечно, где вода рябила, останавливаться нет смысла, а вот в заливах в самый раз порыбачить. А ночь ядреной выдалась, несмотря на дневную теплынь, да и вода в Бурее даже в летнюю пору не отличается теплом, а весной и подавно. В общем, скоро начали ноги у прапорщиков мерзнуть, но рыбацкий зуд и ожидание чуда понуждали рыбаков двигаться вперед и вперед. А рыба, как на грех, куда-то запропастилась и не кажет глаз, тем более что ходить по донной гальке, затянутой илом или водорослями со слизью не так-то просто: идешь враскоряку и стараешься все время удержать равновесие, иначе не миновать тебе холодной купели.

Постепенно рыбаки начали терять терпение. А коль до этого дошло, то, как правило, за этим следуют разборки и взаимные обвинения, так и случилось у рыбаков.

– И куда она, проклятая, подевалась? Сколько идем, а в воде пусто, одни коряги да стволы деревьев на дне лежат, – недоумевал первый рыбак.

– Где-где? Поменьше грохочи по гальке своими сапогами, а то даже в Амуре, поди, слышно, как ты грохочешь по камням, – отвечает ему напарник.

– Ага, это я-то стучу? А ты, значит, по водичке паришь без звука. Вот ты-то и стучишь в основном, а рыба из-за этого от нас уходит и прячется на глубине.

– Ты вот лучше к себе присмотрись: шаркаешь по дну, словно старуха, – начал первый прапорщик, занося при этом ногу над бревном, лежащим поперек их пути, чтобы переступить его. А второй в сердцах ткнул в бревно острогой: больше ведь тыкать было не во что, не об гальку же тупить острогу.

Бревно вдруг шевельнулось, и рыбаков настиг страшный удар, от которого занесшего ногу над бревном прапорщика неведомая сила подняла в воздух и он, зависнув там на мгновение, плюхнулся спиной в воду. А второй удержался на ногах, но стоял с выпученными глазами и отплевывал воду, попавшую в рот.

– Что это было? – наконец пришел в себя второй прапорщик.

– Что-что? Помоги мне подняться вначале, а то я набрал полные штаны воды и сейчас они тянут меня вниз.

Второй наконец сообразил, что от него требуется, и бросился поднимать из воды товарища, который еще не ощутил обжигающего прикосновения ледяной воды, так как находился в состоянии шока, но уже понял, что нужно менять положение своего тела. Но поднять его не удалось: слишком много воды зачерпнул штанами. Пришлось его выволакивать по воде к берегу, а там оставить в горизонтальном положении, чтобы освободить штаны от излишков воды.

Холод начинал пробирать обоих, и зубы нет-нет да непроизвольно стучали сами по себе. Раздевались, сбрасывая с себя намокшую одежду. Выкручивали ее, шумно сопя и матерясь при этом. Потом долго искали сушняк и разжигали костер, благо запасные спички догадались еще дома завернуть в пленку. Костер все не загорался, так как сушняк набрал в себя ночной влаги и отсырел. Наконец огонек пробежал несмело по хворосту, мигнул раз-другой и вспыхнул ярким пламенем: рыбаки были спасены от судьбы сибирских мамонтов.

Немного отогревшись и развесив на ветках ближайшего к костру кустарника мокрые одежки, которые дружно исходили паром, второй рыбак надтреснутым голосом спросил у первого рыбака:

– И все же, как ты думаешь, кто это был?

– Как кто? Ты что, до сих пор так и не понял, что это был таймень?

– Ну разве такие огромные, как бревно, таймени бывают, – недоверчиво спросил второй.

– Бывают, – ответил первый, – сорок, восемьдесят и даже сто килограммов. Я понял, что это не бревно лежит, а таймень стоит, приткнувшись головой к коряге, когда занес ногу над ним, чтобы переступить через: хвост малинового цвета различил на глубине.

– А чего ж мне-то не сказал?

– Не успел обернуться и произнести хоть слово, как тебя дьявол надоумил ткнуть тайменя в спину острогой, вот тебе и результат – порыбачили всласть, до гроба будем помнить.

– Да-а, – согласился второй рыбак с первым, – кому расскажешь, не поверит ни в жизнь. Надо будет хотя бы молчать об этом случае.

– А что толку молчать, все равно где-то в компании выпьешь, язык при этом развяжется, вот и проболтаешься, сам того не желая.

– Да, дела, в дурном сне такое не приснится, – вздохнул второй и, успев замерзнуть, повернулся спиной к костру.

БАБКИН

Как-то собрался в долгожданный отпуск с семьей начальник строевой части бригады – майор с «женской» фамилией Бабкин. Выглядел он действительно немного по-женски: грузноват, с круглым добродушным лицом, говорун и весельчак, но слегка рассеянный и простоватый. Как уж там получилось, осталось неизвестным, но из аэропорта Хабаровска он вернулся через пару дней обратно в Алонку. Естественно, напрашивался вопрос:

– Ты чего это, Бабкин, вернулся назад?

– Да вот в аэропорту какая-то сволочь нас обокрала: теперь ни денег, ни документов нет.

Да, дела, врагу такого не пожелал бы! А лето так и шепчет: займи, но выпей. Деньги-то что – тьфу! Из всех потерь деньги самая быстро восстановимая потеря. Неслучайно мудрые евреи по этому поводу говаривали: «Спасибо, боже, что взял деньгами!» А вот документы – это затяжная бодяга, одним днем не решишь сей заковыристый вопрос.

Но в те благословенные времена ведь и воры были непростые, а интеллигентно-вежливые, альтруисты, одним словом. Подсаживает такой вор даму в трамвай под локоточек, да еще просит ее быть осторожной. Та благодарит нежданного кавалера, а в то же время часики у нее с руки того, приказали долго жить. Так и в случае с Бабкиным произошло.

 Через несколько дней получает он конверт от неизвестного «доброжелателя», а в конверте том документы всей семьи Бабкиных лежат. Вот воры были, честь им и хвала: даже на денежные расходы пошли, чтоб только выручить человека из затруднительного положения. Бабкин от радости из штанов выпрыгивал. В конверте лежала назидательная записка, написанная корявым почерком:

«Ну что ж вы, Серж Ваныч, такой рассеянный: нехорошо это, аусвайсы терять!» А про денежки ни слова, будто их не существовало в природе.

Делать нечего, кто-то из инициаторов-общественников пробежался с фуражкой по штабу: люди у нас сердобольные с глубокой древности. Особенно советский народ – строитель светлого будущего. Собрали денег Бабкину на отпуск мигом, а когда подсчитали собранную сумму, то оказалось, что она даже больше, чем та, что виновник торжества человеческой доброты и альтруизма брал с собой в отпуск. Так-то вот! Хорошо все то, что хорошо кончается.

ОТПУСК

В начале октября я ушел в отпуск, который проводил при части. Тайга к тому времени оделась в свой осенний наряд и была необычайно красива и грустна, как невеста перед венцом. Белесое в летнюю пору небо как-то незаметно стало ярко-голубым и притягательным своей бездонной глубиной. Воздух – пронзительно-ядреным, и дышалось легко и полной грудью.

Я в такие дни сажал на мотороллер дочь, и мы с ней отправлялись в тайгу за грибами. Подосиновики в лесной подстилке и пожухлых травах стояли крепышами без единой червоточины, и ими можно было любоваться до бесконечности. Россыпи поздних маслят еще украшали хвойную подстилку под лиственницами, а пятнистые маслята забирались на валуны, покрытые разноцветными лишайниками, взбирались по стволам деревьев с северной стороны, украшенной изумрудно-зелеными мхами, и не нужно было нагибаться к ним, чтобы сорвать понравившийся тебе гриб. Лиловеющие грузди желтели в траве и сразу начинали синеть в местах, где к ним прикоснулись пальцы грибника.

Позже я выехал в Приморье. Были Владивосток и Находка, общение с Савельичем и его женой Ларисой, ныне покойной. С ним мы ходили на прогулки по набережной одноименной бухты, бывали у него на работе в ДК «Строитель», посещали магазины и кафе. Однажды в магазине «Океан» я увидел большую рыбу с приколотым булавкой к ее спине квадратиком бумаги с цифрой «100». Оказалось, что это красная рыба чавыча, заходящая на нерест только в реки Камчатки. Стоимость такой рыбки тогда была внушительной – десять рублей за кило, притом что бутылка водки стоила пять рублей.

В начале ноября я уже топтал первый снег на будущем разъезде Шугара, отстоящем от Воспорухана к западу на десять километров, а от Алонки на все пятьдесят. Дорога здесь была прижата сопками к реке Туюн и шла параллельно с рекой на протяжении десятков километров. Как-то уютно и покойно я чувствовал себя в этой горной теснине, несмотря на то что слово «воспорухан» в переводе с эвенкийского звучало зловеще – «долина смерти». Многочисленные речки и ручьи впадали в Туюн в этих местах почти на каждом километре, и я еще успел до ледостава побродить с удочкой по некоторым из них, и весьма успешно: отвел неисправимо рыбацкую душу на ловле хариусов. А вы пробовали только что пойманного и еще живого хариуса, которого посыпали солью и сразу ели? Я – нет, но часто был свидетелем трапезы местных гурманов и наблюдал их восторг от экзотического блюда.

САМАЯ ДОРОГАЯ НАГРАДА

Должность инструктора политотдела по культмассовой работе существенно расширила мой ареал деятельности. Я уже меньше вникал в дела ГДО, больше занимался клубами и библиотеками частей, не забывая при этом заглядывать в ротные ленкомнаты. На День строителя нам вручили медали «За строительство Байкало-Амурской магистрали», и эта медаль для большинства тех, кто прошел тернистыми дорогами БАМа, была самой дорогой наградой, сравнимой разве что с медалью «За отвагу» для солдата Великой Отечественной войны.

По-прежнему мне приходилось встречать и сопровождать по объектам работ разных проверяющих и наблюдающих, которым скучно стало сидеть в уютных кабинетах Москвы и Чегдомына, и они отправились подышать таежным воздухом, настоянном на хвоинках лиственниц и пихты. Да и сам я не раз принимал участие в бригадных комиссиях как представитель политотдела на местах дислокации подразделений частей, разбросанных на протяжении ста километров вдоль трассы. Мы не просто так ездили, а осуществляли помощь в исправлении огрехов, а оттуда, где это нельзя было исправить, по рации передавались в штаб бригады «приветы» командирам частей и их заместителям через средства связи бригады, и молчаливая трасса в период зазимья, когда личный состав приступал к учебе на местах постоянной дислокации частей, вдруг полнилась ревом машин на затяжных подъемах и визгом тормозов на таких же затяжных спусках.

Как-то в январе 1980 года мы объезжали объекты работ в районе будущей станции Этыркэн. Тогда там стоял у дороги единственный домик, срубленный из кругляка. Витя Котеленец, инструктор по марксистско-ленинскому образованию, зашел в этот домик, где располагался взвод какой-то роты. Выйдя через несколько минут оттуда на свет божий, он воскликнул: «Ну братцы, дай этим солдатам по куску хлеба, посади их после этого в окопы, они никогда не сдадут Москву!»

ЗАБЫТОЕ СЛОВО «ВЫХОДНОЙ»?

Что за слово – «выходной»? Кто его выдумал и когда? Незнакомо это слово было первым строителям БАМа. В их лексиконе такого слова не существовало, как не было и самих выходных – сроком в несколько первых лет пребывания на стройке. Да и позже начальники всех степеней не больно-то баловали своих подчиненных этим таинственным и основательно подзабытым словом. Другой командир роты или взвода мог находиться на объекте работ месяцами, не имея возможности побывать даже на месте постоянной дислокации своей воинской части. Поэтому из такого затруднения каждый выходил как мог и как умел.

Но в самом затруднительном положении оказались рыбаки. Это неисправимое и вечно жаждущее племя не могли исправить ни тотальная занятость по службе, ни начальственное всевидящее око, ни тяготы и лишения таежных походов. Особенно трудно им приходилось весной, когда талые воды рвали в клочья ледовый панцирь рек и речек и зазеленевшие приречные березки начинали смотреться в голубую и таинственную глубину таежных рек, расчесывая на ветру свои ветки-косы. Вот тут-то и настигал рыбаков зов предков. Они доставали из потайных мест запылившиеся за долгую зиму рыбацкие доспехи, подолгу перебирали их, мурлыча под нос незамысловатую песенку и одновременно строя планы на будущую рыбалку. А в плане том было только два варианта: использовать короткую остановку автомобиля где-либо на трассе, приткнув его в укромном месте, невидимом с дороги, и постоять с удочкой или спиннингом накоротке или использовать для рыбалки ночь. Других вариантов судьба рыбакам на БАМе не предоставила.

Будучи замполитом путевого батальона, я однажды сказал своему комбату-трудоголику:

– Поезжай, Николаевич, отдохни завтра, а то скоро упадешь от перегрузок, что мы будем тогда без тебя делать? А я порулю батальоном за тебя. Задачи мне ясны: на зашивке рельсошпальной решетки побываю, проконтролирую загрузку сцепов, сгоняю в голову укладки пути, то да се − все знакомо и делалось уже сотни раз до этого.

Комбат согласился. Утром следующего дня, сразу по подъему звонит мне дежурный по части и докладывает: вас вызывает командир бригады к себе.

Вот незадача − не было печали, да черти накачали. Приезжаю к подполковнику Когатько и докладываю, как прошла ночь в батальоне. А он мне:

– Ты почему комбата на рыбалку отпустил? Он что, рыбак?

– Товарищ подполковник, во-первых, по уставу не комбат у меня в подчинении, а я у него, а во-вторых, пусть отдохнет хотя бы один день, ведь он уже валится с ног.

– Ты это брось тут заливать мне про подчиненность, – возвысил голос комбриг – будущий начальник железнодорожных войск, – командуешь именно ты батальоном, и только потом Дедов.

Ну что тут скажешь в свое оправдание? Уж не знаю, как там Александр Николаевич выкручивался из пикантного положения, но «порыбачили» мы с ним всласть.

А ДАЛЬШЕ – ЭТЫРКЭН

В апреле 80-го меня назначили заместителем командира отдельного путевого железнодорожного батальона, который вел укладку железнодорожного пути и одновременно производил передислокацию со станции Ургал на будущую станцию Этыркэн, в ста километрах к западу от Ургала и в шестидесяти от Алонки. Нам предстояло все начать с нуля, как мы начинали это в 1975 году, с той только разницей, что у нас с женой с первого дня был свой вагончик для жилья.

С 30 апреля я жил на Этыркэне без семьи. В середине лета жена загрузила краном на бортовой КрАЗ вагончик. Присутствовавший при этом заместитель командира бригады наш несравненный Геворкян сказал моей жене:

– Цибульская, я дарю тебе вагончик.

– Ха, а зачем его нам дарить, товарищ полковник, это наш вагончик, в котором в семьдесят пятом располагалась редакция газеты, а потом мы зимовали в нем первую зиму.

– Надо же... – растерялся полковник, – а я об этом не знал.

Жена загрузила в вагончик наши вещи (и откуда их набралось столько за четыре неполных года!), посадила в кабину дочь и преданного нам Шарика, и машина двинулась по притрассовой автодороге на запад, тяжело завывая мотором на затяжных подъемах к перевалам и окутывая придорожное пространство облаком густого дыма от не успевшего сгореть топлива. Закончился для нас алонкинский период жизни, невероятно тяжелый и одновременно, пожалуй, самый счастливый.

ВЕРНУТЬСЯ НАЗАД НА САЙТ